Елецкий краевед

"Базай" или шёл в рай, а попал в пропасть

Хороший человек Александр Алексеевич «Базай»: посмотришь на него – как он степенно  идет по улице, сразу заметишь в нем делового человека, всегда чистенько одетый, умный, поседелая головка причесана со старанием закрыть лысину на самой маковке и такая же бородка: старательно подстрижена и вообще ни один волос не выглядывает длиннее другого; говорит он маленьким баском и распевает псалмы или другие смиренные песни басом, что очень приличествует его почтенному возрасту. Иногда Александр Алексеевич любит и пошкольничать, тогда степенное лицо его преобразуется: серые глазки делаются масличными, щеки от винного хмеля краснеют, волоса с бородой теряют свой степенный и внушительный вид и из гладко-причесанного, делается косматым, деловые разговоры заменяются каким-то бурчанием и вместо религиозных напевов гремит бычачьей октавой разгульную, ему одному только известную песню: «Чуманиха молода». Знакомые Александра Алексеевича, увидав его в таком виде, говорят: ну кажется «Базай» преобразился. В одно из таких преображений «Базай» едва не преобразился в покойника и только благодаря своей бычачьей натуре, да какому-то неведомому чуду уцелела у него голова и ребра, а случилось это так:

В праздник Рождества Пресвятыя Богородицы 8-го сентября в пригородной слободе за городом ежегодно собирается ярмарка, по местному названию «Фиос», на этой ярмарки горожане искони века делают годовой запас лука, арбузов и пр., каждый мало-мальски исправный домохозяин считает непременною обязанностью приобрести означенные продукты на ярмарке. Гуляющая на ярмарке публика лакомится виноградом, который привозится к этому времени с Дона, в большом количестве, тут же устраиваются карусели, на которых военные и статские кавалеры под хмельком качаются в обществе расфуфыренных кухарок или горничных: сотни гармонок рычат и пищат во всех концах ярмарки: рядом с балаганом фокусников и комедиантов, ютится балагур-раёшник, показывающий в грязное стекло копеечные картинки лубочного произведения; малые ребятишки с жадностью слушают раешника, выкрикивающего на распев свои прибаутки или объяснения к картинкам в роде того, например: «А вот город Париж, не доедешь, так от шума угоришь –– он виден из конца в конец: там стоить Наполеон молодец», или вот: «Смотрите господа: случилась баталия, при тетке Натальи… Турки с русскими дрались: турки валяются как чурки… русские молодцы без голов стоят в добром здоровьице, табачок понюхивают». Далее стоять ряды лавок с красным товаром,  полушубками, стеклянной посудой и другими кустарными произведениями. По окраине ярмарки красуются целые горы лык, лопат; колес тележных, прялок, ящиков и простых предметов крестьянского обихода. Главнейший предмет ярмарки лук, который виднеется еще из далека, по направлению к центральному месту торга и представляет собою Египетских пирамид. Самое оживленное место представляет трактир, расположенный в центре ярмарки: с утра до глубокой ночи толпится в нем народ, гремит оркестр музыки, а в антрактах — шарманка. Около трактира, в разнообразных позах группируются подвыпившие и уже совсем пьяные гуляки мастеровые и мукосеи с окрестных мельниц и другой различный народ задают здесь трепака и бесконечную Елецкую песню: «Ох! аха! охо! оха! —хо…хи!» Многие пускаются плясать под раздирающие душу стоны и звуки гармонки, а некоторые ни за что, ни про что производят потасовку; для полиции разумеется составляется не мало хлопот отводить разгулявшихся молодцов на пикет или в арестантскую для отрезвления.

В означенный день Александр Алексеевич с раннего утра начал заговаривать с своею женою Елизаветою Петровной, которую под пьяную руку он называл не иначе, как «Лисаушичка», о том, что ему непременно нужно будет сходить на ярмарку, для покупки винограда и лука. С утра он не собрался, но лишь только пообедал, отправился

на базарную площадь подыскивать товарищей из своей торговой братии и наконец подыскавши, в сообществе с ними пошел к «Фиосу». Сначала шло все порядком: походил он, поглазел, поприценился кой к чему и наконец в компании отправился в трактир, как он выразился, попарить кипятком живот. Войдя в трактир, он чинно раскланялся, со своим приятелем и сватом хозяином трактира Евграфычем; за чайком велись разговоры более всего о торговле, о том, что времена плохие, что стало трудно жить на свете, особенно коммерческим людям. Между тем гремела музыка, вино по всем столам лилось рекою и запах его ужасно щекотал чувство Александра Алексеевича; лениво, как бы нехотя, прихлебывал он из блюдечка чай и еще ленивее отвечал на вопросы своих товарищей: вынул березовую тавлинку, понюхал сначала табаку, чтобы прогнать окаянного, а потом нюхнул из постоянно носимого при себе пузырька, мятных духов, а вино все таки лезет да лезет к его носу. Проклинал он музыку, не нравилась ему и визгунья шарманка с своими песнями, опротивели и товарищи со своим чайком, а отделаться нельзя: сиди и слушай от них цены на товар, тогда как у человека душа с телом расставается.

Мало-помалу разговор перешел на тему домашних потребностей и «Базай» под предлогом посмотреть лук, удалился в другую дверь трактира, проклиная в душе своих товарищей. Вырвавшись от них, у него словно гора с плеч свалилась,

размашисто направился он от буфета к музыкантам, весело подпевая баском, визгуньи шарманки он уже теперь не проклинал; песни ее ему стали приятны, вместо опротивевшего чая, он приказал подать графинчик — на душе повеселело.

Музыка гремит своим чередом, вино льется к нему в рот, глаза стали лосниться, волосы всклокочивались, душа запросила простора… Позабыл он про лук, чеснок и сладкий виноград, ему становилось и весело, и досадно, а неугомонная шарманка, визжит над самым ухом: «Куда же ты ангел мой стремишься?».

Да что ж? никак пора домой к Лисаушечке, думалось «Базаю». «Замолчи ты проклятая!» – закричал он на шарманку. «На тот погибельный Кавказ», как на зло завизжала та. Плюнул «Базай» на шарманку, плюнул на стол, на свою бороду и грянул бычачьей октавой: «Чуманиха молода!» и пошел косить во все тяжкие…

Поздно ночью выбрался «Базай» из трактира в обратный путь, пробираясь как раз в противоположную сторону от дома. Ночь была темная, ни зги не видать, шел мелкий дождик, в ушах у него пищало и звенело, в голове же по его собственному выражению, черти задавали трепака. На дороге повстречался ему какой-то товарищ, лицо которого было ему близко знакомо, но по имени никак не мог он назвать. «Слушай Александр Алексеевич! – заговорил встретившийся товарищ: хочешь, брат, побывать в раю, ты теперь в таком разе что как раз годишься туда? «Базай» на все был согласен и зашагал, раскачиваясь из стороны в сторону за, своим спутником, как вообразилось ему в рай.

В это время он сколько не просил своего спутника запеть свою  любимую песню, но тот к сожалению «Базая», от пения отказывался. «Да будешь ли ты петь?» – закричал наконец «Базай», остановившись и упершись кулаками в бока, согнув ноги калачиком. Вдруг он почувствовал, что летит куда-то стремглав. «Базай» действительно летел, только не в рай, а в крутой овраг над рекой Сосной, где находятся камнеломни. «Брат, помоги!» – едва успел крикнуть «Базай» на лету своему товарищу. В ответ раздался голос: «Подожди немного, я пришлю к тебе другого, вам вдвоем тут будет веселей и в след за тем «Базаю» послышался сатанической хохот… Очнувшись на дне обрыва и не находя нигде выхода, чувствуя при этом сильную боль в голове и во всем теле, он начал призывать на помощь, по никто не отзывался и не приходил на помощь. Хмель у него быстро исчезал и он начал креститься и читать молитвы, какие только знал. Так провозился он несколько часов, не видя ни откуда помощи. На рассвете продрогший и промокший до костей, вследствие всю ночь шедшего дождя, «Базай» выполз на. тропинку, ведшую к берегу реки Сосны, идти уже он не мог, ноги и бока у него ныли от страшной боли; так просидел он до утра. Ехавший к каменокопям мужичек взялся его подвозить до дому. Явившись домой, он в туже минуту бросился в постель и заснул как убитый.

— Александр Алексеевич! а Александр Алексеевич! вставай, чего ты разоспался? С 9-ти часов утра спишь, а теперь уж 11 — вечера, взывала к нему Лизавета Петровна. Уходился родимый, должно быть целые сутки таскался по трактирам, — не когда было отдохнуть-то?

Александр Алексеевич повернулся с боку на бок и, крестясь, в просонках стал произносить молитвы и приговаривать: «Отойди от меня, нечистая сила!.. не обманешь… теперь треклятый… ишь какой фортель выкинул… в рай позвал, а спихнул чуть ли не к самому Иуде под бок,… нет проклятый!…

Долго еще бормотал бессвязно «Базай», произнося то молитвы, то проклятья по адресу лукавого. На другой день оправившись кой-как, вспомнил он все с ним происшедшее, дал себе слово больше никогда не пить водки. Впоследствии хотя и не сдержал данного обета, но все ж таки сделался осторожный! Чуть почувствует слабость, так прямо шапку, в охапку, да и к Лисаушечке.

Шутники до сего времени обращаются к нему с предложением справодить их в рай, на это «Базай» только отмахивается руками, да проклинает лукавого — черта, который удрал с ним такую штуку, от которой едва уцелела на нем голова.

Е. Назаров